Общественно-познавательный сайт "Вестник Уймонской долины"

Войти
Администрация

Сергей Шелковый. Кружась в невесомой спирали

.

.

Когда всё, долгожданное, прошло…

.

 * * *

.

 Есть правда одиночества. Оно

 жестОко, но целительно-высОко.

 Чутьё слепца и ястребово око

 ушедшему от скопища дано.

.

 Когда-то сон огромный нас слепил.

 Затем и сон и явь вместились в малость.

 И что же нам в конце концов осталось?

 Ответь, осенний ветер, брат-зоил!

.

 Осталось тесной комнаты тепло

 на чёрно-сером, на предзимнем свете,

 когда уже и в полдень не светло,

 когда всё, долгожданное, прошло

 и упорхнули, к дальним гнёздам, дети…

.

.

.

То, что спето, – молитва…

.

 * * *

.

 Тяжелеют багровые осени брови,

 и ресницы надломлены колером смерти…

 Сохранишь ли ты юным свой взор в послесловье,

 в были-убыли грешной, в лихой круговерти?

.

 И, когда приподнимешь ты Виевы веки,

 оживут ли глаза твои страстью прицельной?

 Отразит ли хрусталик, – алмаз в человеке, –

 покрова Ойкумены над почвой скудельной?

.

 То, что пелось, исчезнет, развеется дымом,

 но когда-то вернётся с грозою и птицей,

 с поседевшим в полынных полях пилигримом,

 чтоб опять откровением звука продлиться.

.

 То, что спето, – молитва, что помнится – сага,

 неопознанных дней бесконечная повесть…

 Дозревает, темнеет осенняя брага,

 и под гумусом теплится луковиц влага –

 первоцвета сакрального нежность и совесть.

.

.

.

Кружась в невесомой спирали…

.

 * * *

.

 Индейцев осенние игры,

 пернатой короны убор.

 Деревьев гепарды и тигры

 со взором агата в упор.

.

 Сквозь пряность ореховой кроны

 глухое паденье плодов.

 И горлицы кроткие стоны

 в предчувствии дней холодов.

.

 И лепет листвы, обречённой

 на празднично-яркую смерть,

 подобно тебе вовлечённой

 в воронку судеб, в круговерть.

.

 Исчезнешь, умрёшь – а флюиды

 когда-то счастливых минут,

 ни словом не выдав обиды,

 по кругу времён поплывут,

.

 кружась в невесомой спирали

 над крышами библиотек,

 где в дни листопадной печали

 мы вдруг за окном замечали

 порхающий первенец-снег…

.

.

.

Вдоль дрожащих огней побережий…

.

 * * *

.

 Ветер полночи, веющий с моря,

 ласков, словно в фате Фатима.

 Чёрно-звёздный простор априори

 входит в сердце и сводит с ума.

.

 Нежит бриз опьянённую сушу,

 каждый отблеск на камне любя.

 И в глаза, и в счастливую душу

 бесконечность целует тебя.

.

 Вдоль дрожащих огней побережий

 льётся музыки дальней тоска.

 И, моряк ли ты, путник ли пеший,

 ту же коду услышь у виска,

.

 ту же страсть: «Ни за что не избуду

 эти вещие росчерки звёзд,

 эти ночи, причастные чуду,

 этой Млечности взмах-амплитуду –

 над бессмертием выгнутый мост…»

.

.

.

По завету капитана Немо…

.

 * * *

.

 Полон воздух лилий нежно-рыжих,

 выплесков июльских лепестков.

 Снова эта лёгкость – отсвет книжек,

 отголоски белок и свистков.

.

 По завету капитана Немо

 розою ветров душа пьяна.

 Млечно спеют на полях Эдема

 маки, молочай и белена.

.

 По наводке Робинзона Крузо

 Пятница зовёт на уик-энд –

 к солнцу Ланца, к берегу Карузо,

 к белому бельканто синих лент.

.

 Радуга над необъятным летом

 альфой и омегою парит.

 И наполнен воздух рыжим светом,

 обольщеньем лилии-Лилит.

.

 Нам ли, Осип, слёз живых стесняться –

 радостных, отважно молодых?

 Наяву, перемежаясь, снятся,

 норовя местами поменяться,

 селфи грешных, лики пресвятых…

.

.

.

В дому, где темно и тепло…

.

 * * *

.

 Когда обнищавшая осень

 в пустой забирается сад,

 мы, дикие птицы, не просим

 у стужи и ветра пощад.

.

 Когда мелкозубые иглы

 терзают веранды стекло,

 мы, малые дети, притихли

 в дому, где темно и тепло…

.

 О чём ты молчишь, белобрысый,

 единоутробный мой брат?

 О том, что прохладой аниса

 щербатые окна сквозят?

.

 О том, что вещунья-природа

 ни слова не вымолвит вспять,

 и надо опять на полгода

 в мохнатую спячку впадать?..

.

 Ау, приунывший мальчонка,

 за птицею вслед встрепенись! –

 Вдоль нити анисовой тонкой,

 вдоль запаха, тянется жизнь.

.

 В ней нету надежд о пощаде

 для летней стрекозьей мечты,

 но ярки ещё в палисаде

 примерзших календул цветы…

.

.

.

Блеск зениц через прорези масок…

.

 Мост Риальто

.

 Чую след Тициана с Джорджоне,

 но Венеции норов люблю

 и за то, что её миллионы

 моему подпевают рублю.

.

 И за то, что узорам палаццо,

 преломлённым в вечерней воде,

 мне нисколько не стыдно признаться

 в нашей общей сквозной правоте.

.

 В двуединстве певучей повадки,

 в перламутровом сбое волны…

 Благо, грифельной птицей в тетрадке

 мы, сестрица, разниться вольны!

.

 Не белю кобеля Казанову

 и не праздную кроличий лик,

 но к игре маскарадного слова

 я изломом Риальто приник.

.

 Ибо ибисы, цапли, удоды,

 изогнувшие клювов обвод;

 перьев радуги, крыльев разводы,

 чёрных бархатов алый испод,

.

 блеск зениц через прорези масок,

 серебра и предательства ток,

 сцепки пряжек, объёмов и красок,

 судей, ведьм, арлекинов садок…

.

 Бьющий в миндалевидные щели,

 вдоль личины, соблазна флюид,

 догарессы, шуты, менестрели,

 искры брошей и бледность ланит…

.

 Это всё осветило мне разом,

 догорая над чёрной водой

 золотым и сиреневым газом,

 дряхлый город и мост молодой. –

.

 Альт Риальто, сей мраморный выгиб,

 альбинос, напружиненный кот

 все червонцы из прошлого выгреб

 и в ларец прорицанья кладёт.

.

.

.

Напишу страницу другу…

.

 Виноделие

.

 В полночь булькает баллон,

 начинённый „изабеллой”.

 Светосилой ночи белой

 в угол кухни загнан сон.

.

 Тих и чист ночной ноябрь,

 снегом пахнет сквозь фрамугу.

 Напишу страницу другу

 безбоязненно, как встарь.

.

 Из взаимной тишины

 объявлюсь, не обвиняя,

 в окликании не зная

 ни обиды, ни вины.

.

 Напишу десяток фраз,

 как в стекле, у батареи,

 „изабелла”, пенясь, зрея,

 к стуже вызреет как раз.

.

 Как чуть слышный винный дух,

 отдающий мёдом бортней,

 молодой, предновогодний,

 слит со свежестью фрамуг…

.

.

.

Чтоб спеть псалом осеннего суглинка…

.

 Пейзаж

.

 Когда бы голос мне, чтоб тоном выше

 спеть арию невольного паденья

 когорты, лишь себя и победившей,

 сквозящей на ветру дырявой тенью!

.

 Чтоб спеть псалом осеннего суглинка,

 обломанных подсолнуховых палок…

 Над письменным столом висит картинка:

 пейзаж родимый – и любим, и жалок.

.

 Простор запойный вынимает душу

 и пьет ее и закуси не хочет.

 На мокрую, в колючих ветках, грушу

 садится ворон, крячет и клокочет.

.

 Сорвись картинка наземь, рамка тресни –

 семь месяцев пейзаж в грязи и саже

 раздоры умножает на болезни…

 Одно и лечит – ветровые песни:

 «Не вейся надо мною, чёрный княже!»

.

.

.

Купу бы малых детей под крыло пододвинуть…

.

 Наследство

.

 Купу бы малых детей под крыло пододвинуть –

 пять или шесть головёнок. А семь – ещё лучше.

 Сгинуть тогда было б легче, вернее, не сгинуть,

 а перейти к ипостаси нездешней, летучей,

.

 чтобы потом лишь слоями воздушных потоков

 к милым плечам прикасаться, и лёгким, и тощим,

 крепнущим подле решётчатых ливневых стоков

 в городе отчем, который им даже не отчим…

.

 Раньше иль позже покину я их, светлооких, –

 купу макушек, льняных, просяных и пшеничных, –

 не отразится, ей Богу, уход мой на сроках

 их возмужанья, на метаморфозах обычных,

.

 ибо, что было во мне, подарил я им сразу –

 тона серьёзность и звука подкожное чувство…

 Высечь же дальше из тлена немёртвую фразу

 и не сфальшивить – всего лишь дыханья искусство.

.

 Стаю бы малых детей мне под правую руку!

 И под неловкую левую – крохотных купу…

 Я б узнавал их, не глядя, по обуви стуку.

 Я б им оставил в наследство, а также в науку –

 зёрен горчичных

 и почвы гранитную ступу.

.

.

.

Плач из камней

.

 Темна и спутана трава,

 и у разбитой водокачки

 кричит полночная сова,

 стеная, жалуясь и плача.

.

 Не день, не год война молчит,

 но птица из немых развалин

 по-вдовьи горестно кричит

 под тусклой лунною медалью.

.

 Взмахнут над битым кирпичом

 её ватиновые крылья,

 в спиртовом воздухе ночном

 цементною повеет пылью –

.

 и вновь из крошева камней

 в бурьян обрушенного зданья

 ещё слышнее и больней

 ударят по сердцу стенанья.

.

 И тихо я на плач иду,

 траву руками раздвигая,

 сквозь птичью смертную беду

 людское что-то различая…

.

 И вот она – невдалеке,

 И силуэт её бесплечий –

 дитя в старушечьем платке

 зимы военной человечьей…

.

.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.