Общественно-познавательный сайт "Вестник Уймонской долины"

Войти
Сергей Шелковый

Кружась в невесомой спирали

.

Когда всё, долгожданное, прошло…

.

* * *

.

Есть правда одиночества. Оно

жестОко, но целительно-высОко.

Чутьё слепца и ястребово око

ушедшему от скопища дано.

.

Когда-то сон огромный нас слепил.

Затем и сон и явь вместились в малость.

И что же нам в конце концов осталось?

Ответь, осенний ветер, брат-зоил!

.

Осталось тесной комнаты тепло

на чёрно-сером, на предзимнем свете,

когда уже и в полдень не светло,

когда всё, долгожданное, прошло

и упорхнули, к дальним гнёздам, дети…

.

.

.

То, что спето, – молитва…

.

* * *

.

Тяжелеют багровые осени брови,

и ресницы надломлены колером смерти…

Сохранишь ли ты юным свой взор в послесловье,

в были-убыли грешной, в лихой круговерти?

.

И, когда приподнимешь ты Виевы веки,

оживут ли глаза твои страстью прицельной?

Отразит ли хрусталик, – алмаз в человеке, –

покрова Ойкумены над почвой скудельной?

.

То, что пелось, исчезнет, развеется дымом,

но когда-то вернётся с грозою и птицей,

с поседевшим в полынных полях пилигримом,

чтоб опять откровением звука продлиться.

.

То, что спето, – молитва, что помнится – сага,

неопознанных дней бесконечная повесть…

Дозревает, темнеет осенняя брага,

и под гумусом теплится луковиц влага –

первоцвета сакрального нежность и совесть.

.

.

.

Кружась в невесомой спирали…

.

* * *

.

Индейцев осенние игры,

пернатой короны убор.

Деревьев гепарды и тигры

со взором агата в упор.

.

Сквозь пряность ореховой кроны

глухое паденье плодов.

И горлицы кроткие стоны

в предчувствии дней холодов.

.

И лепет листвы, обречённой

на празднично-яркую смерть,

подобно тебе вовлечённой

в воронку судеб, в круговерть.

.

Исчезнешь, умрёшь – а флюиды

когда-то счастливых минут,

ни словом не выдав обиды,

по кругу времён поплывут,

.

кружась в невесомой спирали

над крышами библиотек,

где в дни листопадной печали

мы вдруг за окном замечали

порхающий первенец-снег…

.

.

.

Вдоль дрожащих огней побережий…

.

* * *

.

Ветер полночи, веющий с моря,

ласков, словно в фате Фатима.

Чёрно-звёздный простор априори

входит в сердце и сводит с ума.

.

Нежит бриз опьянённую сушу,

каждый отблеск на камне любя.

И в глаза, и в счастливую душу

бесконечность целует тебя.

.

Вдоль дрожащих огней побережий

льётся музыки дальней тоска.

И, моряк ли ты, путник ли пеший,

ту же коду услышь у виска,

.

ту же страсть: «Ни за что не избуду

эти вещие росчерки звёзд,

эти ночи, причастные чуду,

этой Млечности взмах-амплитуду –

над бессмертием выгнутый мост…»

.

.

.

По завету капитана Немо…

.

* * *

.

Полон воздух лилий нежно-рыжих,

выплесков июльских лепестков.

Снова эта лёгкость – отсвет книжек,

отголоски белок и свистков.

.

По завету капитана Немо

розою ветров душа пьяна.

Млечно спеют на полях Эдема

маки, молочай и белена.

.

По наводке Робинзона Крузо

Пятница зовёт на уик-энд –

к солнцу Ланца, к берегу Карузо,

к белому бельканто синих лент.

.

Радуга над необъятным летом

альфой и омегою парит.

И наполнен воздух рыжим светом,

обольщеньем лилии-Лилит.

.

Нам ли, Осип, слёз живых стесняться –

радостных, отважно молодых?

Наяву, перемежаясь, снятся,

норовя местами поменяться,

селфи грешных, лики пресвятых…

.

.

.

В дому, где темно и тепло…

.

* * *

.

Когда обнищавшая осень

в пустой забирается сад,

мы, дикие птицы, не просим

у стужи и ветра пощад.

.

Когда мелкозубые иглы

терзают веранды стекло,

мы, малые дети, притихли

в дому, где темно и тепло…

.

О чём ты молчишь, белобрысый,

единоутробный мой брат?

О том, что прохладой аниса

щербатые окна сквозят?

.

О том, что вещунья-природа

ни слова не вымолвит вспять,

и надо опять на полгода

в мохнатую спячку впадать?..

.

Ау, приунывший мальчонка,

за птицею вслед встрепенись! –

Вдоль нити анисовой тонкой,

вдоль запаха, тянется жизнь.

.

В ней нету надежд о пощаде

для летней стрекозьей мечты,

но ярки ещё в палисаде

примерзших календул цветы…

.

.

.

Напишу страницу другу…

.

Виноделие

.

В полночь булькает баллон,

начинённый „изабеллой”.

Светосилой ночи белой

в угол кухни загнан сон.

.

Тих и чист ночной ноябрь,

снегом пахнет сквозь фрамугу.

Напишу страницу другу

безбоязненно, как встарь.

.

Из взаимной тишины

объявлюсь, не обвиняя,

в окликании не зная

ни обиды, ни вины.

.

Напишу десяток фраз,

как в стекле, у батареи,

„изабелла”, пенясь, зрея,

к стуже вызреет как раз.

.

Как чуть слышный винный дух,

отдающий мёдом бортней,

молодой, предновогодний,

слит со свежестью фрамуг…

.

.

.

Чтоб спеть псалом осеннего суглинка…

.

Пейзаж

.

Когда бы голос мне, чтоб тоном выше

спеть арию невольного паденья

когорты, лишь себя и победившей,

сквозящей на ветру дырявой тенью!

.

Чтоб спеть псалом осеннего суглинка,

обломанных подсолнуховых палок…

Над письменным столом висит картинка:

пейзаж родимый – и любим, и жалок.

.

Простор запойный вынимает душу

и пьет ее и закуси не хочет.

На мокрую, в колючих ветках, грушу

садится ворон, крячет и клокочет.

.

Сорвись картинка наземь, рамка тресни –

семь месяцев пейзаж в грязи и саже

раздоры умножает на болезни…

Одно и лечит – ветровые песни:

«Не вейся надо мною, чёрный княже!»

.

.

.

Плач из камней

.

Темна и спутана трава,

и у разбитой водокачки

кричит полночная сова,

стеная, жалуясь и плача.

.

Не день, не год война молчит,

но птица из немых развалин

по-вдовьи горестно кричит

под тусклой лунною медалью.

.

Взмахнут над битым кирпичом

её ватиновые крылья,

в спиртовом воздухе ночном

цементною повеет пылью –

.

и вновь из крошева камней

в бурьян обрушенного зданья

ещё слышнее и больней

ударят по сердцу стенанья.

.

И тихо я на плач иду,

траву руками раздвигая,

сквозь птичью смертную беду

людское что-то различая…

.

И вот она – невдалеке,

И силуэт её бесплечий –

дитя в старушечьем платке

зимы военной человечьей…

.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.